С Татьяной Зыряновой – руководителем отдела информационной политики Администрации Абакана поговорили о том, как в одном человеке уживаются строгий чиновник, тонкий поэт и преподаватель. 

В вашей биографии много направлений: филолог, преподаватель, работник театра… А есть что-то, что объединяет всю вашу деятельность?

– Наверное, все мои работы объединяет одно: я учитель по натуре. Я испытываю максимальное удовольствие от преподавания. Когда я могу кого-то чему-то научить – это, скорее всего, и есть объединяющее. В любых работах мне приходилось кому-то что-то объяснять. Самое любимое занятие – преподавать взрослым людям. Вот именно студенческое сообщество для меня – самое оптимальное, в то время было максимум удовольствия.

А сейчас нет желания вернуться в преподавание?

– Не могу. Ты выпадаешь из процесса. Ты отстаёшь максимально быстро. Как только ты перестаёшь преподавать, год-два-три – и ты отстаёшь от современных тенденций, от открытий, от исследований. Потом тебе всё сложнее погружаться опять в эту же вот сферу.

Плюс для преподавания нужна степень. А это и кандидатская, и защита, и финансовые вложения. В своё время не сложилось, и мне пришлось поменять сферу.

Вы пишете стихи больше 20 лет. Как это происходит? Потоком по несколько штук или каждый день регулярно?

– По-разному. Сейчас, например, не пишутся вообще. Наверное, уже год нет. А был период – около двух лет – когда не успевала записывать, тебя несёт, внутри всё бурлит. Придёт какой-нибудь образ, слово или словосочетание. Оно сидит где-то внутри в позвоночнике, царапает. Ходишь, думаешь его час, а можешь неделю, пока не обрастёт это зерно смыслами. Из каждого образа складывается своя история. Я отношусь к своим стихам именно как к коротким рассказам. У каждого из них мне известна предыстория – откуда это и как пошло дальше.Но если их брать отдельно, не зная того, что у меня внутри, они каждый имеют свой сюжет. Они образные очень. И мне многие мне говорят, что ты пишешь очень сложно. «Очень интересно, но ничего непонятно».

Я на самом деле очень сложно всегда выражаюсь. Мне всегда говорили: «Будь проще, объясни попроще, полегче». А я полегче не умею, потому что я сама сложная.

Предтеча – в любом случае любовь. Без любви не рождается вообще ничего. Просто когда ты испытываешь настоящие глубокие чувства, тогда у тебя получается. А когда наступает «плато»– ты сидишь и ждёшь, когда накроет в очередной раз.

Как при таком отношении стихи публиковать, издавать? Вкладываешь какой-то один смысл, а кто-то прокомментирует, что рифмы не те. Не хочется это всё-таки закрыть и никому не показывать?

– Нет, я, в принципе, спокойно отношусь к критике. Но часть стихотворений никто никогда не увидит. Они исключительно в стол. Очень много действительно не скажешь, не покажешь. То, чем делишься,– значит, ты готов к тому, что это будут обсуждать. Мне бы хотелось, чтобы люди не просто говорили «клёво», а ловили своё и делились тем, что они видят. Мне интересно, как они это проживут, как продумают, какие образы увидят.  Ляжет ли это на их какую-то внутреннюю жизненную историю?

Есть ли какое-то любимое стихотворение? И где их вообще можно найти, почитать?

–Есть вещи, которые мне очень нравятся. Я их наизусть не знаю – вообще ни одного. Стихи классиков знаю наизусть, свои – нет. Есть стихотворение про короля. Я писала его несколько месяцев, в трёх частях. Оно потрясающее. Когда я читала его людям в картинной галерее, думала, сознание потеряю. Это настолько огранённое произведение, настолько законченное, прожитое, полное и сильное, что вызывает мурашки даже у меня.И стихотворение про мальчика. Я знаю, что если в следующий раз пойду к людям, буду читать его. У меня уже есть образ: какой будет наряд, как всё будет.

На самом деле поэзия всю жизнь со мной. Я пробовала писать ещё, когда маленькая была,в школе. Эти стихи, естественно, потерялись, потому что переезды, смена городов. Публиковать, скажем так, начали, когда я училась ещё на филфаке в университете. Ольга Ашмарина, она была редактором журнала «Абакан литературный», первые мои стихи забрала. Потом стихи мои публиковались в сборнике Хакасского института бизнеса, где я была преподавателем.

Потом долго писала для себя и где-нибудь ВКонтакте, в интернете выкладывала. А потом ко мне пришел Александр Котожеков, руководитель Дома литераторов Хакасии, и предложил издать мой сборник. Я им отобрала стихи, они издали. Потом они ещё у меня попросили новые, уже не в самостоятельный сборник, а в сборник молодых поэтов. После этого меня нашёл Сергей Сипкин, главный редактор газеты «Хакасия». Я ему отдала то, что не публиковалось. А потом я две книги выпустила сама через электронную издательскую платформу «Ридеро», потому что мне показалось это максимально простым.

Творческие встречи были всего дважды – в 2023 году в «Победе» и в 2024 году в Абаканской картинной галерее. Тяжело открываться публично?

– Тяжело. Здорово, что Юлия Чурилова (УКМиС) и Светлана Сапрыгина из «Победы» меня уговорили. Я как раз ушла в отпуск и готовилась: подбирала стихи, думала, как построить выступление. Это же не просто сесть и почитать, это представление. Спасибо Юле Рысюковой, моей подруге, она же режиссёр, великолепная артистка, я её сильно замучила вопросами тогда.

Я ждала тех людей, которые, как мне казалось, могут это понять, могут это услышать. Часть людей, кто клятвенно обещал прийти, не пришла. И долго потом я чувствовала себя, действительно, некомфортно. Стихи – это личное. Они открывают тебя с другой стороны.

Но были люди, которые оценили. Ольга Колесникова меня сильно поддержала. Она написала об этом вечере и много потом мне рассказывала, что перед ней открылось, что она увидела. Для меня вот этот отклик очень важен.

А потом, когда меня уговорили выступить в картинной галерее Алина Куковенко и Наталья Бабенко, там вообще другая история. Там был другой образ, другой набор стихотворений, там была другая тема.

То есть я попробовала вот этот вариант, попробовала этот вариант. Я знаю, какой у меня есть третий вариант. Я знаю, про что. Но сейчас я не готова, потому что ты должен выйти полный. А когда у тебя внутри вечный конфликт, у самого «батарейка» не работает, то и отдавать нечего.

Как менялся Ваш голос как поэта за эти годы? Стал ли он спокойнее, мудрее, ироничнее?

– Ты растёшь вместе со своим творчеством. Когда тебе 20, когда тебе 25, когда тебе 30, у тебя разная сила чувствования. Ты растёшь сердцем, ты растёшь опытом, и когда всё, что ты проживаешь, если ты проживаешь это искренне и честно, то ты охватываешь потом в стихах. Я человек очень чувствующий, есть такое определение: «человек без кожи». Вот это примерно про меня.

И люди, которые знали меня исключительно по работе, потом, когда им попадались мои стихи, у них происходил настоящий «разрыв шаблона».

Если посмотреть мои юношеские произведения и произведения более поздние, то меняется ритм, меняется структура и форма стиха, меняется наполнение, появляются совершенно другие образы. Это другие рифмы, усложняется метафорика, соединение несоединяемого. Уже более глубокими становятся истории, которые ты там рассказываешь. Может быть, сон приснился, например. Ты увидел этот сон, ты его прожил, и эту эмоцию ты потом пытаешься записать через поэзию. Вот если юношеские стихи, на мой взгляд, это примерно процентов 20 от реального переживания, то сейчас, наверное, процентов 60. Растёт точность передачи эмоций.

И когда говорим о любви, мы же не имеем только один аспект в виду, правильно? Потому что любовь – это же огромное чувство, это и картины, и книги, и музыка, и горы, и море, и шторм. И человек, который тебе интересен. Это же тоже любовь. Смотреть в глаза, видеть там необычное, находить нешаблонных людей. Или места, а это архитектура, и скульптуры, это всё, что угодно. То есть ты можешь влюбиться в чашку кофе внезапно в какой-то момент. И это у тебя вызовет такое потрясение, что ты начнёшь разговаривать стихами. Всё, что угодно.

У меня было одно стихотворение. Несколько лет назад на «Бульваре выходного дня» в День семьи, любви и верности я с фотоаппаратом работаю, а мне ромашку подарили. Я  ромашку за лямку зацепила, потому что не могу её выбросить, потому что подарил человек, который мне близок. А потом появилось стихотворение про ромашку, которая выросла из плеча. И вот ты почитай стихотворение и посмотри вообще причину, откуда вообще это всё. Удивительная история. Но написать стихотворение, конечно, вообще непредсказуемый процесс.

Поэтическое восприятие мира приходится выключать на работе?«Надевать доспехи» и отвечать?

– По-разному. Ты же понимаешь, что есть реальные проблемы, а встречаются и капризы. Трудности, которые есть, ты же их все видишь. Не только ты знаешь про эту проблему, про неё знает и руководство города, которое ограничено в ресурсах и полномочиях. Чем больше у тебя власти, тем жёстче рамки. Ты не всегда можешь сделать так, как люди хотят. Есть проблемы, которые очень дорогие либо из области фантастики. Например, централизованная ливневая канализация по всему городу – это нереально. Решение, которое выполнимое, – колодцы, и на моей памяти, за девять лет работы в Администрации, построили уже около 700 колодцев.

Я же люблю докапываться до сути. Я не могу просто рассказать про то, что происходит. Мне надо объяснить. Я же учитель, если возвращаться к началу разговора. А если ты учитель, ты должен много знать. Чтобы много знать, нужно же всё это изучить. И вот ты загружаешься по каждой проблеме. Что с грунтовыми водами, что с дорожной одеждой, что с инструментами в музыкальной школе, ты изучаешь всё от начала до конца. И потом, когда всё объясняешь, самое обидное, что говорят: Вы зачем отписку пишете? Вы решите мою проблему. А я не всегда могу решить эту проблему, и стараюсь объяснить, почему пока нет. Что-то могу, что-то нет.

Есть какой-то пример, когда получилось поменять отношение людей, донести свою мысль?

– А я не знаю. Когда вопрос человек задаёт, получает или нет решение, то больше он практически никогда не позвонит. Бывает редко, когда нам звонят и говорят: «Спасибо, что помогли».

Как не выгорать на такой работе?

– Я выгораю регулярно, стабильно. Очень эпично. Сколько раз мне мои близкие говорили, что нельзя так близко к сердцу всё принимать. А мне же хочется помочь, чтобы решились какие-то проблемы, которые можно решить. Прошу, давайте заложим, давайте на следующий год, давайте, может быть, через год мы попробуем это сделать. Но не всегда получается решения какие-то найти. И всё равно ты расстраиваешься, что человеку не можешь помочь физически.

Возвращает обратно то, что я уезжаю: на речку, в путешествия. Молчу, книги читаю, музыку слушаю, с котами общаюсь.

Городские чиновники часто говорят о «регламентах» и «процедурах». А для вас есть главные, неписаные правила в общении с людьми?

– Нет никаких инструкций, есть основные общепринятые правила общения людей друг с другом, и есть самоцензура. Я занимаюсь ведением социальных сетей администрации с момента гибели Николая Генриховича, до этого он занимался соцсетями сам. Уставал от потока негатива, потому что конструктивных-то сообщений мало. В основном же часто пишут высказать недовольство, отругать. И плюс к этому, чем дальше, тем больше соцсети становятся инструментом давления и манипуляции. То есть, позиция у отдельных людей такая: «чем грубее я ору, чем хамлее я выгляжу, чем беспардоннее я высказываю свою позицию, значит, тем быстрее мне всё сделают».На самом деле это так не работает. Все проблемные вещи, все сложные территории, улицы, дворы, дороги и так далее, известны, и задачи по ним прописаны, кажется, на 30 лет вперёд.

Поэтому – самоцензура, когда ты понимаешь, что ты не имеешь права на сильную эмоцию. Но время от времени я могу ответить эмоционально, и это нормально, потому что и я – человек, и мой собеседник – человек, а главное в сетях для меня – живое, настоящее общение.

Есть ли у Вас место силы?

– Место силы – это дом. Очень долго у меня не было своего дома. Теперь у меня есть моя квартира. Каждый раз, когда возвращаюсь домой, понимаю: «Боже, какое счастье, что у меня есть дом». Мне много не надо. У меня характер такой: я к вещам не привязана, потребности маленькие.

Это так сложилось по жизни? Или это воспитание, традиции семейные?

– В нашей семье четверо детей. Три девчонки и брат, а воспитывала мама нас одна. Когда мы были маленькие, ей настоятельно рекомендовали сдать нас в детдом. Как маме удалось отбиться вот от этого дичайшего давления, я не представляю. Мы жили бедно. Мама всё время подрабатывала: после работы мыла полы, выполняла заказы по черчению. Она инженер, окончила Харьковский авиационный институт с отличием. Работала в Казани на авиационном заводе. Там я родилась и моя вторая сестра.

А когда переехали в Междуреченск, маме пришлось окончить горно-технический техникум. Работала в Кузнецком научно-исследовательском институте, занималась проектированием горного оборудования. То есть у меня мама вообще фантастическая, у неё очень разностороннее мышление: и лирика, и физика... У меня технического видения, как у мамы, нет.

Так вот когда у нас в семье возникал вопрос, что купить – книжку или конфеты, мы покупали книги. Что у меня, что у моих сестёр, что у мамы большие домашние библиотеки. И нас четверо детейв семье, но мы все разные. У нас разные подходы к жизни, разные ценности, разные ожидания от жизни, разные потребности совершенно.То есть одна семья, одна мама, одно воспитание, одни условия, но мы совсем разные.

Один Ваш дедушка был священником, другой помогал создавать Мартьяновский музей. Как связаны Минусинск, Казань, Междуреченск?

– Мама родилась в Минусинске. По маминой линии моя бабушка – учитель русского и литературы в Минусинске, а дедушка, муж моей бабушки – учитель математики, Василий Алексеевич Зырянов принимал участие в создании экспозиций Мартьяновского музея. И вот буквально несколько лет назад, благодаря исследованию старшеклассников к двухсотлетию Минусинска, выяснилось, что двухэтажный кирпичный дом на улице Комсомольская рядом с драмтеатром построил мой двоюродный дед. Фёдор Киприянович (Куприянович, разные написания встречаются) – это папа моей бабушки, а Пётр Киприянович был отставным унтер-офицером, церковной старшиной, скорняком, кожевенным мастером, и дом у него отобрали одним из первых после революции. Петра и Фёдора расстреляли в 1937 году. Я даже не могла подумать, что этот огромный дом, где жила большая семья, мой род, выстроен руками моего прадеда. И его можно вот так просто потрогать, прикоснуться к истории семьи. Историю дома можно найти в сети, Дом Петра Лукьянова в Минусинске.

Почему важно знать свою историю, свои корни? Влияет ли это на будущее человека, города, страны?

– Я уже говорила, что для меня дом – это место силы. И когда я узнала про этот дом, который отобрали, для меня много стало яснее.Наша семья жила всегда непросто. Но ведь откуда-то же это пошло. Почему маме пришлось столько выстрадать? Почему бабушке с дедушкой так всё непросто досталось?Отец родился в сороковом году, а его сестра родилась в тридцать шестом году. Они были немцами в Поволжье, их депортировали в Уяр. Насколько мне известно, бабушка и дедушка по отцовской линии погибли вроде как в один день. Причём в разных местах. Его якобы завалило брёвнами на лесоповале, а её якобы сбил поезд. Ну, то есть вот так получилось. Моего отца и его сестру отдали в детдом. И здесь нет дома родного, нет родового гнезда.

Может быть, когда-нибудь это всё будет известно, и я разберусь, что вот у тебя один корень, вот у тебя второй корень. Вот ты это увидел, нашёл, закрепился и, может быть, у нашей семьи дальше устойчивее всё будет.

Вы много путешествуете. Почему Абакан –Ваш город?

– Я выросла в Междуреченске, и в юности мне довелось много ездить по командировкам. Я много видела. Понимаю, что у нас практически лучшая коммунальная инфраструктура. В Междуреченске на три месяца отключали горячую воду. Здесь всего на пять-семь дней, и то два раза в год. У нас можно обойти город пешком, он компактный и понятный. Выбор для семей, для детей огромный: сады, школы, музыкальные, художественные, спортивные секции. Хороший город. Мягкий, спокойный и неспешный.

Чего в Абакане не хватает лично Вам?

– Моря. Море с его силой, ароматом, его ветрами, волнами, штилями. А так всё, что мне нужно, есть.